Контрактник Егор Т. на фронт в Украину попал в апреле, а в конце сентября твердо заявил, что воевать больше не будет, сложил оружие и вернулся в расположение части. По его словам, в воюющей российской армии царят пьянство, воровство и неуставные отношения. Сейчас он пытается уволиться из армии и говорит, что вернется на фронт, "только если верховный главнокомандующий Владимир Путин и министр обороны Сергей Шойгу лично поедут на танке на эту войну".
Егору (имя изменено. – СР) 23 года. Несколько лет назад он отслужил срочную службу, в начале февраля 2022 года заключил контракт. Через два месяца его в качестве рядового отправили в Украину – без всякой подготовки и даже без аптечки. Во время отступления российских войск на харьковском направлении ему удалось выбраться из Украины и вернуться в свой 33-й мотострелковый полк, который дислоцируется в городе Камышине Волгоградской области. Попав в Украину, он, по собственному признанию, быстро понял, какая огромная разница существует между тем, что ему рассказывали об этой войне дома, и тем, что происходит на самом деле.
– Я решил больше в этом не участвовать, потому что там все неправильно происходит, ничего не было спланировано, продумано. Вся эта пропаганда, все, что нам показывали по телевизору, все оказалось ложью. К тому же к нам применялись неуставные отношения. Большинство в армии – пьющие люди с очень низким морально-боевым духом.
По словам Егора, их отправили на николаевское направление, на второй день он попал на передовую.
– Два месяца я был на полигоне. "Когда ваши товарищи погибнут, тогда поедете вы", – сказали нам. И мы поехали в апреле. У нас один солдат на срочной службе подписал контракт, его сразу на передовую кинули, он даже стрелять не умел, и на второй день он уже был "трехсотый" (т. е. раненый. – СР). Мне кажется, у нас большинство таких, половина армии точно, потому что она состоит именно из тех, кто срочную службу служил и подписал контракт, либо был на альтернативной службе.
– Вы прибыли на николаевское направление, и как дальше пошла ваша служба в Украине?
– Первое время мы постоянно были под обстрелами. Командиры и большинство солдат выпивали, потому что не справлялись уже. А если кто-то отказывался служить, того командир сажал в яму.
– И кто копал эти ямы?
– Мы же и копали. Даже бывало такое, что у нас был экскаватор, но командир предпочитал, чтобы вручную копали. Сажали туда людей и ставили наряд, конвой, два человека охраняли всех. Никакой возможности убежать из части не было. Уже только после обращения в прокуратуру командир перестал сажать солдат в яму, но все равно никого не отпускал, рапорта ни у кого не принимал. Он сказал: будем вас отправлять, всех, кто отказывается, в Луганск, и у тех, кто отказывается, суд будет там. Он хотел нас всех судить за пределами России, в Луганске, где есть смертная казнь.
– А что за неуставные отношения, в чем они выражались?
– По лицу били. Я уехал, потому что просто не выдержал психологически. День рождения какой-то был, они выпили, все управление наше, и говорят: "Собрался увольняться?" – "Да, так точно". Я нормально с ним общался, вежливо. В какой-то момент заместитель командира сказал: "Иди, копай яму себе" – и пригрозил прострелить мне колени из пистолета. Я ушел, он меня догнал и ударил по лицу, я упал, закрылся. Драться с ним не стал, потому что знаю: если я в ответ что-нибудь сделаю ему, мне будет хуже.
– Это уже когда вы решили уходить, он так с вами обошелся?
– Да. Обзывал постоянно, оскорблял, угрожал. И сам командир не лучше. Он всех до последнего солдата готов погнать на смерть, а сам в доме каком-то спрятался и сидит, не выходит оттуда. Ему туда фастфуд возят из Крыма, он там устроился неплохо, а всех остальных просто отправляет на передовую без разбора.
– И как солдаты реагируют на такое отношение?
– Все уже тоже устали. Они тоже пытаются уйти. У нас начальник штаба и замкомандира нам обещали, слово офицера давали, что нас в сентябре уже всех оттуда выведут, что будет ротация войск. Так и не произошло никакой ротации, 7 месяцев уже. Люди, у кого дети, жены, их больше полугода не видели.
Призывник перед отправкой в вооруженные силы РФ в рамках частичной мобилизации
– А где вы были в последнее время?
– Херсонская область, село Киселевка. Бои там были серьезные, мы теряли позиции, отступали. Все шло к тому, что нас отбросят вообще чуть ли не до самого Херсона... Я раньше смотрел наше телевидение российское, канал "Россия-1", например. И верил, что мы действительно правы. А там, в Украине, мы встречались с мирными жителями, нормально они с нами общались. Конечно, они против нас, они нам говорили: это вы на нашу землю напали, а не мы на вашу. Мне кажется, у них даже больше осталось Советского Союза, чем у нас, хотя мы и говорим, что у них декоммунизация прошла. У них там архитектура советская, машины, на русском языке говорят свободно, и вывески даже русские остались.
– То есть вы увидели, что никто русский язык не притесняет?
– Может быть, где-то и есть какие-то группы, но я их не видел. Они и у нас, я думаю, есть в стране. Я увидел, что Украина – это страна со своей историей, она действительно была независимая. Мы вот считаем, что украинцы – это все равно что русские, но они сами считают себя украинцами. К нам они были настроены мирно. Когда я уезжал оттуда, они меня подвезли. Я без оружия был, объяснил ситуацию. Сам не ожидал, что все так выйдет. И что мне местные люди помогут выбраться оттуда.
– А как вам вообще удалось выбраться из Украины?
– Поначалу писал рапорты, но у меня их не принимали. Тогда я обратился к Елене Поповой в правозащитную организацию (петербургское Движение сознательных отказчиков от военной службы. – СР), она мне посоветовала написать в Генеральную прокуратуру, подсказала правильное решение – действуйте так, если вы хотите действительно выжить. Я понял: я хочу жить. И уже тогда выбрался.
– В конце концов у вас приняли рапорт?
– Нет, рапорт у меня так и не приняли. Я доехал до границы сам, меня там задержала военная полиция. У них не было нагрудного знака, никто не представлялся поначалу, но я сразу понял, кто это. Задержали и собирались обратно на передовую отправить, хотя я им заявил, что я отказываюсь, что у меня рапорт, что я еду отстаивать свои законные права, потому что ко мне применялись неуставные отношения. Они сначала не хотели меня пропускать. Я снова позвонил Елене Поповой, и она сама уже позвонила в этот округ, командованию какому-то, тогда только они пропустили меня. Они меня перевезли через границу, выбросили ночью на дороге, добирайся как хочешь, а тогда уже холодно было ночью, и денег нет. Вот какое у них отношение к людям.
– Но все-таки вы добрались до своей части?
– Да, я добрался до своей части. Тут меня снова задержали, сказали, что я дезертир, хотя я без оружия был, поскольку сдал его на Украине своему товарищу. Но все равно задержали, тоже два часа с ними общался, провели беседу со мной, промывали мне мозг. Сейчас сказали ходить на построения. А еще сказали, что в стране частичная мобилизация и выбора у меня все равно нет... Но я не поеду обратно, потому что не хочу в этом участвовать. По российскому ТВ все эти семь месяцев спецоперации заявляли, что все хорошо, а тут раз – и мобилизация. К чему она, если все хорошо? Так же и с Харьковской областью было: никто ж не заявлял, что мы отступаем, наоборот, говорят, что мы якобы атакуем и у нас лучшее обеспечение. Я не понимаю, ведь сколько денег выделяли на войну, вот где это все? Генералы разворовали, наверное.
– А как вас кормили там, на передовой?
– Бывало по четыре дня не ели, еду не могли доставить. Начальство наше в магазин отдавало продукты, которые положены нам, а потом магазин нам отдавал их за алкоголь. В магазинах почти все наши продукты продавались. Если была какая-то гуманитарная помощь, она тоже шла в магазин, а потом уже ее продавали или обменивали.
– Вы прошли через украинские села, деревни, города. Какое у вас впечатление об их жизни?
– Видно, что они жили не хуже, чем мы, я бы не сказал, что они там бедные. Учитывая даже, что у них боевые действия ведутся, у них там жизнь более или менее налаженная. Я понимал, что это не они на нашей земле, а мы на их земле. Они там родились, я родился в другом городе. Некоторые говорили, что если бы вы к нам не пришли, то войны бы не было. Вот я представил, как ко мне приходят и говорят: мы вас освобождаем, а от кого – непонятно. Занимают мой дом, кого-то убивают. Конечно, я буду против настроен. Но к нам никто не приходил и не собирался приходить.
– А когда у вас прозрение настало, когда вы поняли, что вам врали по телевизору?
– Мы меняли позицию в Киселевке, нам командир сказал: сидите пока тут. А они сами заняли какой-то дом, у них все условия там были. А мы все это время были в лесу. Непонятно, зачем, для чего. Я так понял, наш командир или начальник штаба преследовали свои финансовые цели. Когда зерновые сделки были, нам предлагали, чтобы мы это зерно грузили. Мы сказали: мы не грузчики, мы же сюда не грузить зерно приехали. Видно, им прибыль с этого шла, вот они и хотели, чтобы мы погрузили зерно. И вот тогда нас бросили в лесополосе. Как раз тогда погода начала портиться, ночи холодные, ливень. Я там два дня просидел под дождем, а у меня не было ни дождевика, который мне положен, вообще ничего не было, и никто про меня не вспоминал, вот тогда я понял, что нашему командованию на нас наплевать, тогда я прозрел.
– Получается, вы свидетель того, как крали, по сути дела, украинское зерно?
– Какие-то гражданские приезжали, и мы должны были загрузить зерно. Но мы все отказались. В итоге они нашли какой-то трактор, сами начали грузить. Это был июль – начало августа. Зерно было старое, прошлогоднее, там склад был.
– А вы видели как действует российская артиллерия, как попадали по жилым кварталам?
– Да, были такие случаи, били по жилым кварталам. А бывало, что две недели вообще в пустое поле били, потому что неподготовленные просто. Две недели боеприпасы улетали непонятно куда. А то, что заявляли, что Украина специально бьет по своему зерну, чтобы пожары были, это неправда – они били туда, потому что там стояли мы. Также мы стояли в школе, хотя это нарушение конвенции.
– А вам заплатили обещанные деньги?
– Мы туда зашли в конце апреля, а по документам меня туда зачислили только 13 мая. Получается, что до этого меня там не было вообще. Хотя свидетели есть, мы ведь уезжали целой группой. Не у меня одного так получилось, еще несколько человек у нас на полмесяца кинули, не заплатили за это время – якобы мы числимся не там. Потом уже признали, что это ошибка, но никаких действий нет. Еще интересное, что мне в военном билете написали, что я с 24 февраля мобилизован, это еще было до того, как мобилизацию объявили. У меня даже военный билет не был пробит, что я военнослужащий этого полка. Если бы меня в плен взяли, то считали бы наемником. Потому что везде бардак, и в бухгалтерии, и на фронте.
Егор К. написал жалобу на неуставные отношения в Министерство обороны с просьбой уволить его из рядов вооруженных сил. И получил ответ, что никаких оснований для его увольнения нет, он должен продолжать службу.
– Армия у нас офисная, все на бумагах, все на фотоотчетах, сфотографировали, сделали вид, что нас чему-то учили, какие-то учения прошли, и все. А на самом деле обучения никакого толком и не было.
– А то, что вы прошли срочную службу, это вам помогло?
– Я ее проходил в 2017 году, даже тогда еще было более или менее. Хотя я и по срочной службе не хотел служить, потому что и там отношение к человеку как к рабу. Но все же благодаря срочной службе мне удалось хоть как-то выжить.
– Но если вы уже на срочке видели, что это за армия, почему же тогда вы пошли на контракт?
– Потому что у нас в России пропаганда идет армейская, что в армии хорошо платят, социальные выплаты есть, разные льготы. Да и других способов заработать, вне армии, в провинции очень мало... В Украине лично мне не так уж много пришлось воевать – большую часть времени мы просто стояли в Киселевке. А по-настоящему воевали, когда украинское наступление было. Да и как воевали – скорее отступали. Бардак там был жуткий, все куда-то разбежались. Никто не хотел сопротивляться, видно было, что украинцев больше и что обеспечение у них лучше, включая форму. Все, кто оказывал сопротивление, погибли. Остальные просто сбежали.
– Пленных много было?
– Пленные у нас, в основном, были в самом начале войны. И вот тоже – наше государство, правительство, каналы российские объявили, что это не наши пленные, а переодетые украинцы либо бомжи. Наших выставляли за ненаших специально, чтобы не признавать своих пленных. Должен же был кто-то за это ответить в первые дни, за пленных, за убитых. Так до сих пор никого и не наказали, по-моему, ни один генерал, ни один полковник ни за что не ответил.
– Поскольку вы до сих пор не уволены из армии, должны ли вы вернуться на передовую?
– Да, они хотят всех, кто уволился, обратно вернуть. Они сейчас ужесточили закон специально для этого: выбирай – либо ты едешь в Украину, либо идешь в тюрьму. Но я туда не поеду – с таким отношением, с таким командованием, с таким руководством мы просто там все сгинем. Вот если лично наш президент, главнокомандующий Путин поедет первым на танке с Шойгу, с тем, кто у него еще руководит, тогда, может быть, я и поеду.
– То есть вы готовы даже на тюрьму, только бы не возвращаться?
– Лучше, наверное, тюрьма. Потому что я понимаю, что не за что здесь сражаться, это не наша война. Если Путин так хочет воевать, то пусть сам берет автомат и воюет.
Егор уверен, что половина его сослуживцев думает точно так же, как он, а у другой половины просто нет выбора: кому-то осталось дослужить всего пару лет до пенсии, кто-то не может уйти из-за ипотеки – если они разорвут контракт, их квартиру сразу заберут, и семьям будет негде жить. Система ипотечного рабства была хорошо продумана заранее, убежден Егор, чтобы связать военнослужащих по рукам и ногам.
Несмотря на желание Егора разорвать контракт, сделать этого ему до сих пор не удалось. По словам правозищитницы Елены Поповой, которая помогла ему покинуть зону боевых действий в Украине, это было вполне ожидаемо.
– Егор принял решение о том, что он больше не хочет оставаться в Украине, еще до того как была объявлена так называемая "частичная" мобилизация. Теперь многие основания, по которым раньше контракт с военнослужащим мог быть расторгнут, потеряли силу, – объясняет Попова. – Если еще недавно перемена в убеждениях человека могла служить таким основанием, то теперь для расторжения контракта надо потерять руки-ноги, или быть единственным, у кого на попечении остались малолетние дети. Я очень хочу надеться, что Егор будет дослуживать в своей части и его не отправят обратно в Украину, но никаких гарантий этого нет.